Когда можно есть не кошерную пищу? Часть 1

Ну, Барсик… Ты-то чего вскочил? Всё в порядке. Просто… Не спится мне. А что без толку ворочаться? Вот сейчас курну, может, отпустит. Пойду, снова лягу. До утра… Как до тех небес. Семь верст с большим гаком. И всё лесом, лесом…

Иди, иди… Посмотри, там у тебя в миске ещё с вечера оставалось. И водичка тоже есть. Иди, иди. Не хочешь? Не хочешь, морда упрямая. Ну, сиди тогда. Вместе покурим.

Где тут мой «Беломор»? Будешь «Беломор», Барсик? Нет, не хочешь? Ну, понятное дело, ты у меня — благородных кровей, прямо, как и Мишка. Правда, Мишкой он давно был, ещё в пацанах. Ну, и потом, знамо дело, какое-то время. Пока не уехал в эту, Землю их Обетованную. Там он и стал Мойшей. И был им…

Был. Вот такие дела, Барсик. Есть такое слово. То же самое, что и есть. Только есть — это настоящее время. Вот мы с тобою сидим сейчас у окошка, курим… Ну, я, я курю, а ты только фыркаешь тактично и пялишься в окошко. Вот я курю, а ты смотришь, и это — время настоящее. То, что с нами здесь и сейчас.

А Мишка уже давно — не здесь. Там, далеко. За той многоэтажкой, что напротив, за проспектом, что за нею. За нашим городом. За многими-многими реками, полями и лесами. И даже за морями. В общем, очень, очень далеко. И если мы с тобою прямо сейчас оденемся и пойдем… Ох, Барсик… Долго нам идти придется! Год, наверное. А то и больше.

А Мишку уже завтра хоронить будут. Роза позвонила из Хайфы. Вчера… Да, Барсик, уже вчера позвонила. Нет Мишки. Умер. И вот это, Барсик, прошедшее время. Был. Был когда-то, а сейчас, даже там, далеко… Нет его, Барсик. И больше не будет. Одни воспоминания.

Читайте также  Байконур: построено на песке?

Можно, конечно, самолетом. Это быстро. Раз — и там. Вот только кто тебя, прощелыгу этакого, в самолет пустит? Там же обивка на креслах. А ты, ввиду своей полной бескультурности… Да ладно, ладно. Это я так, для красного словца. Культурный ты у меня, культурный. А обивку на кресле подрал просто потому, что она и так старая. Давно бы то кресло перетянуть надо. Так с каких шишей, Барсик? Пенсия, она ж — не безразмерная. Коммуналка. За газ. Жрач. И мне, и тебе. Папиросы, опять же. Вот и вся пенсия. Откуда деньги на тот самолет?

Так что завтра без нас. Без нас Мишку хоронить будут. Вот такие, Барсик, дела, такая правда жизни. Что молчишь-то? Не до меня тебе? Ну, что ты в это окно уставился, прямо и не оторвать тебя от него. Это, Барсик, блики. Ветер. Метель, посмотри какая, на улице. Вот подвесную «кобру» над подъездом и раскачивает. Поэтому свет от неё то туда, то сюда. А ты, охотник, уже и подобрался. Расслабься. В такую погоду хороший хозяин и собаку на улицу не выпустит. А я, пусть и не самый хороший… Ну, Барсик, какой есть! Вот какой есть, а не выпущу.

Ты посмотри, что на улице творится. Метель! Самая настоящая. Машины, что во дворе припаркованы, уже по самую крышу занесло. Снегом занесло. Снегом! И это — в конце марта. Весна называется…

В Хайфе сейчас, наверное, уже тепло. Солнышко. И снега нет. А в Казахстане, Барсик, в конце марта снег ещё местами лежит по степи. Особенно, если где какая ложбинка. Вот там, по северному склону, и снег.

Казахстан? Далеко, Барсик. Пожалуй, что и не ближе Израиля. Там теперь другая страна. Так и называется — Казахстан. Как я там очутился? Да не только я, Барсик. Все мы. Мама, я, Мишка. А отца с нами не было. Война тогда шла, Барсик. Отечественная. Отец на фронте был. Воевал. Хорошо воевал. Потом, после войны пришел, так и ордена, и медали на гимнастерке висели. Хорошо воевал.

Читайте также  Чем манит ягода-малина?

А немец вперед пер. Вот нас всех — маму, меня и Мишку — эвакуировали. В Казахстан. А там зимы знаешь какие?! У-у-уу… Холодно. Снег. Бураны. А самое плохое — с едой туго. Всё, что из съестного в совхозе есть, подчистую — на фронт. Всё для фронта, всё для Победы. Слышал? Вот то-то. На голодное брюхо, сам понимаешь, много не навоюешь. А воевать надо было. И воевать хорошо.

Немцу хоть и врезали под Сталинградом по зубам… Да крепко так врезали! Но один удар, он победу не всегда дает. Только, если за явным… Это я тебе, как бывший говорю. А тут — какое явное?! И мы за два года войны кое-чему научились, но и у немца сила оставалась ещё немаленькая. Вся Европа на него работала. Ещё больше двух лет до Победы оставалось.

Так что солдат надо было кормить. И кормить хорошо. Поэтому и шло на фронт всё. Подчистую. Местным-то чуть полегче: у них какое-никакое — хозяйство. Живность, огородишко, опять же. А у нас, эвакуированных, что? Крыша над головой, пусть не своя, куда подселили… Крыша над головой есть — уже хорошо. Плюс, маму в совхоз определили. А там на трудодни… Ну, это, Барсик, так тогда отработанное время учитывалось.

Да что тебе рассказывать! Ты же за свою жизнь ни дня не отработал! Охотником?! И на кого же это ты охотился? У нас в квартире тараканов отродясь не было. А уж мышей и подавно! Летом? На мух?! Ну, тогда бы тебе какое-то количество шкур пойманных тобою мух на трудодни выдавали. Как оплату за ту работу, что ты выполнил. Что? Не хочешь мушиных шкур?! Ну, тогда сиди, слушай, да помалкивай.

Читайте также  Казахстанское «чудо». Чем может удивить Астана?

Маме на трудодни в совхозе время от времени просо выдавали. Просо — это то же самое пшено… Крупа такая желтая, которую ты не сильно жалуешь, даже если я и вареную мойву к нему подмешиваю. Так вот, просо — это то же самое пшено, только не обрушенное. Ну, зерно сверху плотно прикрыто колосковыми чешуйками. Их, соответственно, надо обрушить, освободить крупу от этих чешуек. Вот мы с Мишкой этим и занимались.

Насыплешь просо в ступку и давай пестиком по тому просу долбить, оббивать чешуйки. А они плотно на крупе сидят, не хотят обрушиваться. Бьешь, бьешь тем пестиком, уже и взмокнешь весь… А толку-то. С гулькин нос. Ну, Мишка увидит, что я устал, отберет пестик… Он постарше был. Ему тогда уже двенадцать стукнуло. Мне? Так сам посчитай. Если я с тридцать шестого… Ну?!

Да, Барсик, математик из тебя плохой. Мне тогда шесть было…

Продолжение следует…